Посмотрела спектакль Сергея Женовача «Чеховъ. Вишневый садъ. Нет слов!» театра Студия театрального искусства. Ну, что сказать. Я чуть не уснула. И еще вдоволь налюбовалась люстрой))

Сергей Женовач решился на то, на что с Чеховым решаются делать нечасто: практически лишил «Вишнёвый сад» слов. Оставив сюжетный скелет, узнаваемые характеры и отдельные реплики, режиссёр перенёс действие в пространство жеста, взгляда, паузы и движения. Замысел эффектный и по-настоящему театральный. Но именно здесь возникает главный вопрос постановки: что происходит с Чеховым, когда из его пьесы убирают значительную часть речи?
А происходят просто невыносимые два с половиной часа в кресле. Ведь тот факт, что режиссер убрал 70% текста, не сделал спектакль короче. Актеры просто произносят текст про себя и четко выдерживают хронометраж своих несуществующих реплик. Подавляющее количество времени актеры на сцене молчат и задумчиво смотрят в пространство.



С одной стороны, спектакль заставляет увидеть то, что обычно скрывается между репликами. С другой — временами создаётся ощущение, что режиссёрский эксперимент становится заметнее самих героев и ставится прежде всего на зрителе.

Чехов вообще писал о людях, которые редко говорят то, что действительно чувствуют. Они обсуждают пустяки, вспоминают прошлое, мечтают о будущем, шутят, спорят — а настоящая драма происходит где-то рядом, в паузах. Женовач снял словесный слой и оставил зрителя один на один с драмой. Но оценит ее лишь тот, кто очень хорошо знаком с пьесой. Если, например, отвести на этот спектакль школьника, который еще не читал пьесу, он не поймет ровным счетом ни-че-го.

У Сергея Женовоча довольно тонкая граница между молчанием как внутренним действием и молчанием как режиссёрским приёмом. Иногда пауза наполнена таким количеством невысказанного, что буквально ощущается физически. Но таких моментов в этот вечер было крайне мало. В остальное время ты просто ждешь, когда наконец что-нибудь произойдёт. Медленность сама по себе ещё не глубина.
И вроде как спектакль требует от зрителя абсолютной концентрации. Но это совершенно невозможно! Допускаю, что в этот раз мы смотрели не самый удачный спектакль. Так бывает. Но мне он в принципе показался неинтересным. Форма ради формы, эксперимент ради эксперимента. В антракте половина зала просто вышла из театра.

Сценография Александра Боровского весьма лаконична и предсказуема. Фирс в начале и в конце открывает и закрывает алый занавес. Черный кабинет, который вначале заполняется чемоданами, кофрами, картонками, а в финале все это выносится со сцены. Да, они создают ощущение мира, который уже собрался уходить, хотя ещё физически остаётся на месте. Багаж становится метафорой временности, предстоящего отъезда, утраты дома. Образ выразительный и легко считываемый. И всё же здесь возникает характерная для спектакля проблема: слишком многое хочется расшифровать. Почти каждый предмет превращается в символ, каждое движение — в знак. Когда зритель начинает не чувствовать сцену, а разгадывать её, эмоциональная связь с персонажами ослабевает. В моем случае она даже не установилась.

Главная нагрузка в таких экспериментах ложится на актёров. Но режиссер должен точно знать, что актеру делать на сцене, когда его лишили главного – текста.
Я увидела в этом спектакле горячий привет спектаклю Петра Фоменко «Волки и овцы». Сергей Женовач ученик Петра Наумовича и, конечно, имеет полное право на это. Но есть один момент. Я смотрела «Волков и овец» несколько раз. Когда они только «вылупились» из студенческого спектакля и шли полтора часа. Тогда это были брызги шампанского. Спектакль летел как на крыльях. Потом я посмотрела его лет через 10. Он стал длиннее на час. И вот тут Фоменко сделал то, что пытался повторить Женовач. Фоменко виртуозно поставил паузы! Актеры в этих паузах жили, дышали, искрили, хохмили и дурачились. И эти паузы были очень смешными. Надеюсь, что и остаются, ведь спектакль до сих пор жив) Сергей Женовач, на мой взгляд, оставил актеров беспомощными, отняв у них голос и вербальные смыслы, но не предложив им практически ничего, кроме молчаливого смотрения вдаль.

Тут есть очень хорошие сцены. Например, сцена Лопахина и Вари — одна из тех, где актёрская пластика действительно доказывает право спектакля на существование. Здесь отношения персонажей считываются без объяснений: неловкость, ожидание, несостоявшаяся близость, невозможность сделать решающий шаг. Но парадокс заключается в том, что эта сцена работает настолько хорошо, что невольно возникает вопрос: почему такой уровень психологической точности не сохраняется во всём спектакле?

Но актеры очень старались в тех рамках, что им поставил режиссер.
Ольга Калашникова играет Раневскую не как привычную эмоциональную помещицу, захлёбывающуюся словами и воспоминаниями, а как человека, который отчаянно пытается удержать исчезающий образ собственной жизни. В её героине много детской беспомощности, и актриса убедительно показывает женщину, которая не умеет смотреть в лицо последствиям собственных решений. Но эта трактовка одновременно сужает характер: чеховская Раневская более противоречива, в ней гораздо больше эгоизма, щедрости, легкомыслия, жестокости и внутренней свободы. В спектакле беспомощность временами оказывается сильнее остальных качеств.

Лопахин Ивана Янковского - один из самых спорных образов. Он очень активен, и его герой выглядит почему-то шутом в этом тихом царстве. Лопахин Янковского - человек действия, который не способен долго оставаться в состоянии ожидания. Но за этой энергией не всегда ощущается необходимая внутренняя раздвоенность. Именно ее Ивану Янковскому явно не хватает. Лопахин ведь не просто победитель старого мира. Он человек, который эмоционально связан с этим миром и одновременно сам его разрушает. Его покупка сада — не только триумф, но и момент странной, почти болезненной потери. В спектакле это противоречие уступает место внешнему напору. Янковский убедителен физически, но не во всех сценах успевает наполнить молчание тем количеством психологических оттенков, которое требует выбранная Женовачем форма. Но девочки были в восторге, завалив Ивана цветами на поклонах. Ну, хоть кто-то получил удовольствие, если не от спектакля, так хоть от созерцания Ивана))

У Алексея Верткова, пожалуй, самая неблагодарная задача. Гаев изначально человек речи. Его словесность, пафос, нелепые рассуждения и способность прятаться за разговорами - важнейшая часть характера. Лишив персонажа значительной части текста, Женовач фактически отнимает у Верткова один из главных инструментов. Актёр сохраняет комизм, нервность, инфантильность Гаева, но полноценный характер не раскрывается. Парадоксально, но именно отличная работа Верткова заставляет особенно остро почувствовать, сколько актёрских возможностей режиссёр сознательно оставил за пределами спектакля.

Юрий Горин, в свои 90 лет, создаёт выразительного Фирса — медленного, ритуального, почти неподвижного хранителя исчезнувшего мира. Его существование на сцене наполнено особым достоинством. Но и здесь режиссёрская концепция временами оказывается сильнее человека: Фирс превращается в символ уходящей эпохи, тогда как у Чехова он ещё и конкретный, странный, упрямый, местами смешной старик.
Про всех остальных мне даже сказать нечего, насколько это всё никак.
Да и идея поворачивать артистов спиной к зрительному залу такая себе.

На мой взгляд, подобная постановка должна восхищать. Но меня она только раздражала. Я давно так не скучала в театре.
Безусловно, тут есть режиссёрская цельность. Но по ощущениям, режиссёрская концепция громче Чехова. Исчезла часть чеховской иронии, бытовой неловкости, словесной игры. «Вишнёвый сад» постепенно превращается в почти безусловную трагедию об исчезновении прошлого. А Чехов гораздо сложнее. Он способен заставить зрителя смеяться в непосредственной близости от катастрофы и испытывать неловкость там, где от него вроде бы требуется сострадание. Женовач же делает Чехова слишком стройным, если так можно выразиться.

И всё же эксперимент нельзя назвать пустым. Напротив, это спектакль с настоящей художественной позицией, профессиональной актёрской школой и редкой верой в выразительные возможности театра. Просто смелость замысла не означает его безупречности. Женовач не столько ставит «Вишнёвый сад», сколько спорит с нашим привычным представлением о нём. Иногда этот спор оказывается вполне интересным. Иногда - слишком демонстративным и безмерно скучным. Когда режиссёрская концепция начинает просматриваться сильнее, чем живой человек на сцене, возникает ощущение, что слов действительно нет — но вопросов к спектаклю становится только больше.

Я поставлю 2 балла, за скуку в этот вечер. Но рекомендовать могу. Почему нет? Вдруг в ваш вечер спектакль будет иным. Бывает же такое.
Но если нет, то всегда можно уйти в атракте